«На старости я сызнова живу»

Где он сейчас, неутомимый, неугомонный, неуловимый? На торжественном приеме или на ответственной встрече с представителями регионов? На переговорах с зарубежными ветеранами, в поездках по ближнему или дальнему зарубежью, на конференции или экскурсии с кадетами в музее Дома ветеранов?
Никогда он не суетится, не говорит о своей постоянной занятости, не сетует на усталость, а всюду успевает с королевской точностью, не стремглав, но расторопно, не суетно, но бодрым шагом.

Признаться, раньше для меня чья-то девяностолетняя жизнь воплощалась в расхожем образе кряхтящего старца с клюшкой. А тут на пороге редакции предстал импозантный человек элегантного возраста, чуть вальяжный, но с рыцарской преду­­­предительностью и врожденным тактом, с темпераментным, проницательным взглядом и обаятельной добротой. С первых фраз обнаруживался его блестящий, ироничный ум, завидная память, реактивная находчивость, а при этом скромность и достоинство.

Я вглядываюсь в прошлое без грусти

Фронтовик Константин Михайлович Шаров сражался за Сталинград, воевал на Курской дуге и брал Берлин. Три значительных юбилея у него в этом году – 70-летие Сталинградской битвы и сражения на Курской дуге, а 19 ноября празднует он собственное 90-летие.

Договариваясь о встрече, я просила найти «окошечко» в его неотложностях:
– У вас ведь расписан каждый день. Что называется, «три дома на вечер зовут»…
– «Там будет бал, там детский праздник, – воодушевился Константин Михайлович, чеканно цитируя пушкинские строки. – Куда ж поскачет наш проказник?»

…Завтрашнее утро подходит для нашего общения? А то я пойду на работу!
На работу – то есть в Московский Дом ветеранов, где К.М. Шаров – председатель Общественной комиссии по связям с зарубежными ветеранскими организациями и самый старший в Совете старейшин.
С первой встречи у нас обнаружился общий интерес к хорошей живописи. Помню, как приехавший к нам Константин Михайлович вошел не сразу, а задержался в просторном коридоре, увешанном полотнами известной художницы Елены Флёровой, и внимательно, подолгу разглядывал каждую картину.
– Прошедши по Европе, насмотрелись, наверное, хорошей живописи?
– Представьте себе, мне довелось в 1945 году пройти по замку Бабельсберг под Берлином. Мы, группа русских солдат, зашли в летнюю резиденцию кайзера Вильгельма I, и вот уж где ошеломило море живописи! Можно было любой холст вырезать из подрамника, свернуть в рулончик и забрать. Но я этого не сделал. Поразил меня, помнится, в спальне кайзера Вильгельма I бурдалу, или, простите за откровенность, ночной горшок. Я даже посидел на нем, правда, без всяких дел, но такой диковинкой было посмотреть на подробности бытоустройства августейших особ, а тем более их ощутить!
– Интересно, а возникало какое-то особое ощущение масштаба пространства и времени, когда вы прошагали пол-Европы?
– Безусловно. Я ведь на войну пошел в 1941 году после средней школы. Для того времени это было достаточно хорошей подготовкой. Учился я прилично. Любимым предметом была математика. Я был активным участником диспутов по истории России. Но о европейских городах я, рожденный в селе Помра Нижегородской губернии, знал, конечно, только понаслышке. А тут – тысячелетняя культура охватывала, пронизывала, не могла не восхищать… Но русских писателей-классиков и наших художников-передвижников я всё-таки люблю и ценю больше всех!
– Помните, какая картина оказалась для вас первым потрясением?
– «Тройка» В.Г. Перова произвела пронзительное впечатление в мои юные годы. Когда-то у Василия Григорьевича Перова спрашивали, зачем он взялся за такую печальную тему? А он отвечал: «Чтобы совесть не ржавела у нашей интеллигенции».
– А что можно сделать сегодня, чтобы у нашей, даже не интеллигенции, пожалуй, а у олигархической элиты не ржавела совесть?
– Боюсь, что элиту уже не переделать. В элите оказалась та часть народа, которая скептически относилась к коммунистической морали, а предпочитала капиталистический образ жизни и страждала возыметь собственность, недвижимость, личные блага всеми правдами и неправдами. В моральном кодексе строителей коммунизма были евангелистические основы, и если они попраны, то о какой совести можно вести речь?
 Власть выгоды вознеслась над властью духа.

Почем фунт фронтового лиха

В армию Константина Шарова призвали в сентябре 1941 года и направили в училище морской авиации имени С.А. Леваневского, где изучал он аэронавигацию и радиодело.

До выпускных экзаменов дело не дошло. Летом 1942 года курсантам на аэродромной практике объявили: «Отечество в опасности! Государственный комитет обороны принял решение в нашем училище сформировать маршевый батальон. Вы идете рядовыми солдатами на защиту Сталинграда!»
Курсант Константин Шаров был зачислен в разведроту гвардейской дивизиии.
– Отделением командовал сержант Васякин, отчаянный десантник. Однажды под Вязьмой он приземлялся на парашюте аккурат в немецкую кухню, где раздавали обед. Так наш десантник не растерялся: бросил в ту толпу несколько гранат, и немцы разбежались, – рассказывал Константин Михайлович. – Боевой дух дивизии был очень высок. Все говорили: «Да мы этих немцев порвем!» В октябре нам пришлось уже участвовать в боевых действиях. Немцы хотели столкнуть 62-ю и 64-ю армии, а мы с севера наносили отвлекающий удар.

Всё время нужна была информация, поэтому мы охотились за «языками», наблюдали противника на переднем крае и всегда были готовы поддержать огнем наши группы захвата.
Во время наступления один из полков оторвался вперед, и с ними потеряли связь. Мы не были готовы к таким броскам. Радиосвязь отсутствовала, а телефонную проволоку на большие расстояния не протянешь. Такие были недоработки в оснащении наших войск. Командир разведроты послал наш взвод прояснить ситуацию – связаться с этим полком и доложить, в каком он положении. Немцы нас заметили и открыли огонь. Но мы всё-таки получили информацию о том, что полк в окружении: «Держимся, но надеемся на поддержку, пока боеприпасы есть, но не больше, чем на сутки». На обратном пути мы снова попали под плотный огонь немцев. Я услышал свист мины, плюхнулся в снег, а осколки разбили локтевой сустав. Меня отправили в госпиталь, за Урал.
– Сколько вы были в Сталинграде?
– Октябрь, ноябрь и часть декабря 1942 года.
–  Вы попали на фронт вскоре после приказа №227
«Ни шагу назад». Как к нему относились в войсках?
– Правильный был приказ. В 1942 году началось колоссальное отступление, даже бегство. Моральный дух войск упал. Приказ №227 вышел после того, как оставили Ростов-на-Дону. Областное начальство из Ростова убежало раньше, чем ушла армия. Сталинград-то выстоял потому, что рабочие вышли на защиту своего города, туляки, москвичи и ленинградцы вышли на защиту своих городов и отстояли их, а, например, воронежское руководство в 1942 году бежало раньше, чем отступили войска.
–  Кто-то жив из ваших однополчан?
– Когда после Сталинграда началось активное наступление, советские войсковые части дошли до города Изю­­ма, и там в боях полегла вся наша разведрота, а дивизия ушла на переформирование. Лет пятнадцать назад были живы четыре человека из той гвардейской развед­­роты, в которой я воевал.
– «В окопах Сталинграда» Виктора Некрасова – это по правде?
– Да. Правдиво о Сталинграде написал и Василий Гроссман. Уроженец Бердичева. Особенно мне понравилось, как рассказал он о саперах, которые строили переправу. Во время битвы за Сталинград В.С. Гроссман находился в городе с первого до последнего дня уличных боев. На мемориале Мамаева кургана выбиты слова из его очерка «Направление главного удара»: «Железный ветер бил им в лицо, а они всё шли вперед, и снова чувство суеверного страха охватывало противника: люди ли шли в атаку, смертны ли они?»

Ах, какая же все-таки сила скрыта в тех, кто испытан войной!

Годы спустя К.М. Шарову, председателю Общественной комиссии по связям с зарубежными ветеранскими организациями Московского Дома ветеранов, доведется десяток раз летать в США, в Элдред штата Пенсильвания. Этот маленький городок в 130 милях от Великих озер знаменит своим музеем Второй Мировой войны. Московский Дом ветеранов передал в этот музей сотни экспонатов – копии знамен сухопутных войск, авиации, морского флота, солдатские каски и фляги, лопатки, ППШ военного времени, мундиры прославленных генералов, фотографии, книги и копии документов.
 Во многом благодаря К.М. Шарову в музейной экспозиции появился новый раздел «Война на Восточном фронте» – так в США называют Великую Отечественную. Создатель музея в Элдреде Тим Роудебуш стал близким другом Константина Михайловича.
Неоднократно они выступали перед ветеранами, студентами, молодежью в штатах Пенсильвания, Нью-Йорк, Канзас.
– У нас в гостях полковник Красной Армии из Москвы, – представлял своего друга Тим Роудебуш. – Мой друг-фронтовик расскажет о Сталинградской битве и ответит на все ваши вопросы.
Молодые американцы искренне интересовались многими подробностями: «Как относились русские солдаты к защите Отечества? Правда ли, что бойцов под дулами пистолетов заставляли идти в атаку? Как сегодня обеспечены ветераны? Как относятся к И.В. Сталину?»
– Через пару дней после моего выступления приходят в музей два старшеклассника из той школы, где я выступал, – вспоминает Константин Михайлович. – «Мистер Шаров, мы хотели бы вас поблагодарить!» – и вручают мне книгу Уильяма Крейга «Враг у ворот» – о знаменитом неуловимом снайпере 62-й армии Василии Григорьевиче Зайцеве, который прославился в Сталинградской битве и стал Героем Советского Союза. Эта книга послужила основой для фильма, который в США сняли в 2001 году.
– Мой дедушка в 1941–1945 годах отмечал на карте продвижение немецких войск по территории Советского Союза, – рассказывал паренек, подаривший книгу. – Когда немцы дошли до Сталинграда, дедушка схватился за голову: «Как Россия может выдержать такое!»
На фотографиях в экспозиции музея в Элдреде есть фрагменты нашего военного быта – колхозницы на себе тянут бороны вместо лошадок. Молодые американцы не могли поверить, что это правда. А я объяснял, что машин уборочных не было, и женщины, понимая необходимость организовать посев, пахали на себе, чтобы страна выжила.
– Здесь, в музее мистера Роудебуша, висит плащ моего отца, полковника американской армии, – с гордостью сказал мой юный американский друг.
А я показал на крутящуюся вешалку у нашего раздела экспозиции:
– Смотрите, вот шинель одного нашего генерала, Героя Советского Союза. Позвольте я предложу вам ее примерить!
Юноша надел шинель, и я невольно залюбовался его статью:
–  О, быть вам генералом!
–  Я хочу быть морским офицером.
– Тогда адмиралом!.. У нас, московских ветеранов, к вам большая просьба. Если будете адмиралом, любым военным, – пожалуйста, никогда не планируйте войны с Россией!
Мы пожали друг другу руки и расстались в самом добром расположении.
Это было лет десять назад, и мне пора бы уточнить, где служит тот старшеклассник из Пенсильвании.

«Соколики, держитесь!»

После госпиталя весной 1943 года Константина Шарова направили в Свердловскую область в Камышловские лагеря. Казарм не было, только землянки, паек – 600 граммов хлеба.
– Пришел я на обед с ложкой за голенищем,– рассказывает Константин Михайлович, – а повар спрашивает: «Где же твоя миска?» – «Нету». – «Так куда ж я тебе супа налью?»
Обратился я к какому-то командиру: «Если найдете мне ножницы и деревянный молоток, то я сделаю мисок, сколько надо». Жестяным делом я владел хорошо. Дали мне инструменты, взял я пустые банки из-под американской тушенки и сделал десяток мисок.
Потом меня вызвали на мандатную комиссию, стали расспрашивать, где и как служил? Я говорю: «Был курсантом авиационного училища, разведчиком в гвардейской дивизии». – «Что вы знаете?» – «Изучал навигацию и радиодело». Один офицер, как услышал про радиодело, сразу схватился за меня. Оказывается, на фронте связистов не хватало, и пришел приказ срочно подготовить радистов. Так я попал радистом в 68-ю отдельную танковую бригаду.
Нас в экипаже было шестеро: шофер и пять радистов. Я считался грамотным специалистом, и, когда нужно было вести ответственную связь, сам садился за ключ и приемник. У нас было две радиостанции – штатная РСБ, которая обеспечивала связь штаба бригады со штабом армии и с другими вышестоящими частями, и моя SCR, предназначенная для связи с танками бригады и командирами танковых батальонов. Когда бригада была на марше или в бою, мы непрерывно держали связь с танками, и это было великое дело для бригады.
Во время Курской битвы мы слышали весь ход боя: «Горим, горим, горим! Болванка нас лупанула! Командир погиб!» Всё записываем, передаем офицеру. Постоянно подходил комбриг: «Ну, как там?» – «Товарищ, комбриг, стоят!» – «Как стоят?» Ларингофон ему надеваем, а он кричит: «Я – Ява! Тимченко! Соколики, сейчас к вам еду! Соколики, держитесь!»
Во время боя настройки сбивались, нуждающиеся танки звали своих командиров, а  они не слышали, и тогда мы координировали действия:
– Сейчас к вам направляется санитарная летучка, координаты примерно нам известны!
Во время всех боев и маршей мы организовывали связь между танками. А когда были телеграммы, держали на связи командование бронетанковых войск. Связь мы не теряли ни разу.

Мелькают кадры вечной киноленты

Каким чудом было ничего не бояться и остаться в живых! Война была так беспощадна к отважным.
– Помню, стояли мы на Висле, ждали, когда наведут переправу. И тут немец сделал четыре выстрела по нашей площадке, а у нас там радисты спали: одного убило, двоих ранило, – продолжал Константин Михайлович. – В это время я как раз на передаче сидел, смотрю – стрелки приборов упали, я же через наушники выстрелы не слышу. Потом Саша Волчок влезает: «Костя, посмотри, моя задница цела? А то меня зацепило». Но я успокоил его: «Штаны тебе только порвало!»
– Вы ведь и Берлин брали!
– Наша танковая бригада участвовала в Берлинской операции. Мы обошли Берлин с юга и вышли в западные районы Берлина, в район Потсдама. Танковые бригады с мотострелками участвовали в ликвидации очагов сопротивления.
– Вы немецкое радио слушали?
– Немцев никогда не слушали. А вот американцев слушали. Помню, четвертого или пятого мая 1945 года веду я с кем-то радиообмен, приходит шофер Миша: «Костя, мы замирились! Достань канистру со спиртом!» – «Мишка, нам же ехать!» – «Мы замирились! Колька слушал американцев!» Тут прибегает Колька, начальник другой радиостанции РСБ: «Костя, правда, замирились! Налей Мишке, пусть выпьет, сколько хочет!»
Мы посчитали, что война для нас кончилась. Радист Валька Графов принес картонный ящик яиц, сняли мы с какого-то дома белой жести, из которой я сделал противень, сидим, жарим яичницу. Наша 100-литровая канистра со спиртом ходит по кругу. Идет комбриг: «Радисты, сворачивайте свое дело! Через два часа выезжаем к Эльбе!» Ну мы яичницу все-таки съели, а потом двинули по автобану. По дороге взяли город Бург, он недалеко от Магдебурга. Наша разведгруппа в город въехала на британских бронетранспортерах. Немцы несколько выстрелов сделали и сдались.
Вышли мы на Эльбу, разместились в лесу и в тот же вечер осветили лес электрическими лампочками. Прятаться не надо, капониры для танков и машин копать не надо, на той стороне – американцы. Вот так для меня окончилась война.

Живая летопись

– Что вас тревожит и беспокоит в сегодняшней России?
– Не развалился бы Советский Союз, если, прежде чем поехать в Беловежскую пущу, собрали бы Политбюро и спросили бы Верховный Совет, какие соображения по этому поводу? И страна наша была бы в другой позиции. Сегодня капиталистический мир проводит ту политику, которая выгодна олигархическому капиталу. А сегодняшняя олигархическая элита иная, нежели во времена Генри Форда, который создавал и производил продукцию, что шла конвеером на потребу и служению людям. Мы должны найти конструктивный подход к решению проблем на внутренних, московских, российских просторах не с точки зрения конъюнктуры.
Мы не имеем права ссориться с Белоруссией. Даже если там и будут говорить о нас не очень здорово. Мы должны подать им руку помощи. Ветеранская организация Белоруссии состоит из людей, которые ратуют за самый теснейший союз с Россией. У нас устойчивые деловые связи с литовскими ветеранами. Нам следует выстроить хорошие отношения со всеми нашими соседями.
Пару лет назад у нас на майских праздниках была группа ветеранов из Узбекистана, и один бывший фронтовик говорил мне:
– Многие из узбеков-руководителей не понимают исторического влияния России на развитие Средней Азии. Благодаря России в ХVIII–ХIХ веках Узбекистан и Средняя Азия приобщились к европейской культуре. Советский Союз дал Узбекистану стимул поднять образование, экономику и науку. Без этого мы оказались бы в положении худшем, чем Афганистан…
Мы должны нести идеи дружбы. И с Казахстаном нам нельзя ссориться никак. Это ведь огромная республика с колоссальными ресурсами. Недаром Китай положил глаз на Казахстан и уже кладет руку. С этим надо считаться.
Нам необходимо всемерно укреплять связи между ветеранскими организациями России и бывшего СССР. Нужна благодатная почва, чтобы бросить в нее семена.
В 2007 году я летал в США, и меня сопровождала моя младшая внучка, окончившая 10 классов. Летел я к своему Тиму Роудебушу, чтобы в его музей в Элдреде передать копию Знамени Победы, которое было водружено над Рейхстагом. Ветераны американского легиона выстроились в нашу честь почетным караулом. Приехали на автомобилях 80-летние старушки, вдовы ветеранов. Моя внучка была нарасхват. Во-первых, из России, во-вторых, свободно владеет английским.
– Дедушка, – недоумевала моя внучка, – почему эти американские бабушки и ветераны так внимательно разглядывают нас и так заинтересованно расспрашивают обо всем?
– Возможно, ожидали увидеть истощенную девочку в платочке и ботиках. А увидели уверенную, элегантную, осведомленную девушку.
Уважительное отношение к нам, как к россиянам, есть. Но мы должны его поддерживать. А для этого нужна определенная подготовленность и умение вести себя достойно.

Я – россиянин! И этим горжусь!

– Активное долголетие – это генетическая предрасположенность?
– Может быть. Моя матушка после 90 лет читала газеты. Она ушла из жизни на 101-м году. Всегда была в здравом уме и памяти.
– А деды-прадеды?
– Мой отец умер в 33 года от туберкулеза. Другие деды ушли в 70–80 лет.
– Считается, что многое зависит от внутреннего таймера, от того, на сколько лет человек сам себя ощущает.
– Я не чувствую своего биологического возраста. Веду нормальный образ жизни, расправив плечи по-боевому. Моя супруга Нина Николаевна моложе меня на девятнадцать лет. Она человек деятельный, бурлящий энергией,  и  меня настраивает на синхронные темпоритмы.
– Вы, должно быть, едите только правильную, здоровую пищу?
– Ни в чем себя не ограничиваю. Всё ем и всё пью, но знаю меру.
– Оптимистом бывают от рождения или себя создают человеком без уныния и лени?
– Волевым усилием всегда настраивал себя на оптимистический лад, а потом это вошло в привычку. Собственно, по большому счету поводов для печалей у меня нет. У меня прекрасные, благополучные, хорошо образованные дети и внуки. Родственников много повсюду, и на Украине, и в Прибалтике. В Вильно живет мой племянник, доктор технических наук, автор книг по электронике. Так что меня поддерживают и дети, и племянники. Круг общения широкий.
– По гороскопу вы – вспыльчивый интеллектуал. Люди вашего знака зодиака выглядят невозмутимыми, но за этой оболочкой прячется очень горячая, страстная натура. Волю этих свободных духом людей подавить практически невозможно. Вспыльчивости, правда, я не замечала.
– Гороскопу я соответствую. Но не подобает распускать себя воспитанному человеку.

– Возвращаясь к активному долголетию. Вы пешком много ходите?
– Хожу. Но по утрам не бегаю. И специально физкультурой не занимаюсь.
Считаю, что я и так веду подвижный образ жизни. Ни в чем себе не отказываю. Даже на танцы хожу и в фешенебельных ресторанах бываю. Полюбить – так королеву… «На старости я сызнова живу», – как писал А.С. Пушкин. Но не признаю отступлений от норм. Скромность, требовательность к себе – в первую очередь.
…Мы рассматриваем снимки из его поездок в Элдред. На одной фотографии Константин Михайлович назидательно поучает чему-то двух американских военных атташе.
– Как вы строго обращаетесь к ним – с указующим перстом, – оцениваю я запечатленный сюжет.
– Я никогда в жизни ни перед какими военными, кроме наших, не раскланивался, – комментирует Константин Михайлович. – Потому что мы – победители! Наши фронтовики четыре года войны пропахали, а для американцев та война была прогулкой… Потому так больно и обидно, когда некоторые думцы позволяют себе презрительно-снисходительно фыркнуть: «Ох уж эта Россия!»
 В нашей России много хорошего и доброго народа. Трудности есть, но они есть у каждой страны. Соразмерно это надо оценивать всё.
А если спросить афроамериканца, любит ли он США, он распрямится, посветлеет, насколько это возможно, и скажет:
– Я – американец!
Там все уверены в том, что граждане великой Америки – доминанта во всем мире, что все свободы, материальная обеспеченность и успешность им гарантированы. И это они устойчиво исповедуют.
Надо, чтобы каждый из нас мог сказать:
– Я – россиянин, и этим горжусь!
У меня в доме все владеют иностранными языками, и дети, и внучки. И я им говорю:
 – Будете за границей, никогда не говорите о России плохо. Это наше Отечество, наша Родина. И если вы плохо говорите о России, вы плохо говорите об отце и матери.
Каждый молодой человек должен помнить, что он гражданин России, гордился этим и всемерно поддерживал авторитет своей страны и достойно представлял свое Отечество. Я придерживался этого принципа всю жизнь, когда работал среди прибалтов, поляков, американцев.
 Недавно я был в Украине у племянника. Его внук, а мой правнучатый племянник, родился, как и я, 19 ноября. На мой юбилей он приедет. Так что будем передавать эстафету славных дел.

Елизавета ОБОЛЕНСКАЯ